В 2010 году в лондонской галерее современного искусства Saatchi проходил аукцион BRIC. На нем продавались работы, созданные в Бразилии, России, Индии и Китае. В галерею привезли несколько картин Ильи и Эмилии Кабаковых, Эрика Булатова, Комара и Меламида, фотографии Александра Родченко. По просторным залам музея на Слоун-сквер ходили искусствоведы и меценаты, а сам аукцион открывала супруга Романа Абрамовича и основательница «Гаража» Дарья Жукова. В это время галерею наполняли замысловатые акустические переливы, напоминавшие румбу и джаз.

Музыку ставил Джайлс (не Жиль — потому что он хоть и французского происхождения, но британец) Питерсон — 54-летний продюсер, основавший несколько лейблов и радиостанцию (Worldwide FM — вы могли слышать ее в пятой GTA); ведущий, открывший миру Эмми Вайнхаус и Эрику Баду; диджей, чей вклад в формирование британской музыкальной культуры можно сравнить лишь с наследием Джона Пила. Это было одно из немногих задокументированных столкновений Джайлса Питерсона с русской музыкой.

Скоро британский диджей вновь приблизится к нашей культуре, на этот раз уже в Москве: 15 июня в рамках Года музыки Великобритании и России в Powerhouse пройдет шоукейс музыкантов, которых продвигает Джайлс, а ближе к ночи он сам отыграет диджей-сет на виниле. Корреспондент The Village Павел Яблонский поговорил с Джайлсом о русской музыке, о том, как формируются жанры и как правильнее слушать музыкальный альбом.

Сборник джазменов «новой лондонской школы», составленный Джайлсом Питерсоном в 2018 году

О российской музыке

П.: Вы уже дали сотни разных интервью — давайте ради разнообразия поговорим о русской музыке. Что вы помните об открытии аукциона русского искусства в галерее Saatchi в 2010 году? Какая музыка вам тогда запомнилась?

Д. П.: И как вы это только откопали! Мне удалось найти несколько неплохих треков для того вернисажа. Я уже позабыл почти все имена, но помню, что меня очень впечатлила украинская группа, который играла джаз в стиле Fela Kuti.

Есть очень много разных сумасшедших и забавных пересечений между Советским Союзом и Африкой. Например, Уильям Онъябо, одна из самых загадочных фигур на нигерийской сцене 1970-х годов, много времени проводил в СССР (ходят слухи, что Уильям даже учился в советском университете. — Прим. ред.). Ведь для жителей Нигерии или Кубы именно СССР, а не Америка, был той самой лестницей наверх.

Это очень интересные связи между странами, о которых я и сам долгое время не подозревал. Во время поездок на Кубу я разговаривал с музыкантами и людьми из индустрии, и оказалось, что многие из них работали в СССР. Я был потрясен.

П.: Ну, конечно: «Братья навеки» — Por siempre hermanos.

Д.: И это продолжается до сих пор — многие магазинчики винила на Кубе до сих пор завалены старыми советскими пластинками. Не могу сказать, какими именно, так как я не читаю по-русски.

Ну а возвращаясь в наши дни: я постоянно слышу об электронных исполнителях из России: ребята вроде Lay Far и, разумеется, Нина Кравиц, ставшая очень важным игроком на техно-сцене. Что мне больше всего в ней нравится, так это то, как прогрессивно она подходит к своей работе. Так что, да, я стараюсь поглядывать и за русской сценой, впрочем, вероятно, недостаточно.

П.: Хотел уточнить — как вам вообще удается ориентироваться в такой диковинной для вас музыке, будь то Россия или Куба?

Д.: Обычно я советуюсь со своими приятелями, которые разбираются в группах из той или иной страны. Например, у меня есть один знакомый из Петербурга, который прислал мне треки замечательного музыканта по имени Леонид. Да, кажется, его группа так и называется — Leonid & Friends — они играют версии разных классических соул и буги композиций.

Так вот, у них есть просто потрясающий кавер на песню «Street Player» группы Chicago, я его частенько ставлю в клубах (с творчеством группы можно познакомиться тут .— Прим. ред.). Эта та самая песня, которую сэмплил Kenny Dope для трека «The Bomb», впрочем, это не важно. Потом кто-то познакомил меня с самим Леонидом (Воробьевым. — Прим. ред.), и уже он начал присылать мне микстейпы с российским джазом и прог-роком.

А еще у нас было одно интересное шоу на Worldwide FM вместе с Энди Вотелом, одним из основателей лейбла Finders Keepers. Он сделал шикарный выпуск, посвященный исключительно русской музыке, в основном советскому синти-попу и психоделике.


Когда я гастролирую в качестве диджея, чем восточнее едешь, тем интереснее становится


П.: Российская сцена, как и многие другие, подвержена очень сильному влиянию жанров и стилей, придуманных на Западе. Многие группы просто копируют то, что слушают сами. Есть ли способ решить данную проблему с аутентичностью, и стоит ли вообще ее решать?

Д.: Ну, а кто сейчас не копирует? Сейчас Россия представляет огромный интерес для всего мира с точки зрения культуры и искусства, в частности, из-за последних политических событий. Именно поэтому мне интересно разобраться в том, что происходит на российской сцене.

В последние несколько раз, что я был в России и играл на частных вечеринках, я был крайне впечатлен тем, что видел. Многое из того, что записывают в России, просто не доходит до Запада, но я уверен, что в России происходит куча всего интересного. Россия одна из ведущих стран, да и Москва очень важный город именно в плане диджеев.

Все также говорят, что в Грузии сейчас формируется интересная техно-сцена. Когда я гастролирую в качестве диджея, чем восточнее едешь, тем интереснее становится. Повторюсь — я не большой знаток музыки в восточных странах. Китай до сих пор остается для меня одной большой загадкой. Каждый раз, когда я туда еду, я надеюсь, что кто-то покажет мне какую-нибудь потрясающую фьюжн-пластинку из 1960-х (хотя, к сожалению, я сомневаюсь, что они существуют). Уверен, что везде есть какие-то самородки!

Как возникают музыкальные жанры

П.: Одна из причин, почему английская и американская музыкальные сцены так разнообразны, в том, что раньше эти страны были очень мультикультурные. Британия так и вовсе была империей — огромное количество лондонских музыкантов имеют карибское или африканское происхождение. Почему подобные вещи почти не происходят в других странах, в том числе в России?

Д.: Да, это интересно. Великобритании повезло с ее культурным фьюжном, в отличие от других стран, Германии например. Мне кажется, Франция и Англия довольно похожи, хотя есть различия. Французская Вест-Индия или Французская Африка различаются, у Англии были Индия и Бангладеш, то есть индийское влияние, ну и, конечно, Ямайка — отсюда пришли регги и саунд-системы. Британцам повезло, жителям Германии чуть меньше.

Говоря о том, как формируются джазовые стили и жанры: это комбинация ментальности, музыкальных школ, а также DIY-культуры в британском духе: «Нас не финансируют? Не вопрос, сделаем все сами!» Люди устраивают свои вечеринки, открывают новые места, сами делают мастеринг своих записей, все делают самостоятельно. Это очень хорошо описывает британскую культуру: даже если у нас нет поддержки, мы все сделаем сами. Еще я списываю это на климат — здесь немного влажно, дождливо, потому общественные пространства, в том числе клубы, становятся важнейшей частью жизни.

П.: Людям ведь нужно где-то собираться.

Д.: Да, клубы с северным соулом и панк-сцена — сами сцены всегда были катализатором в развитии музыки. Именно этого и не хватало в других местах, даже больше, чем самого культурного обмена. В конце концов, сцена начинается с пяти человек: пять человек могут стать пятью миллионами в считаные минуты. Дело также в том, что в моноязыковой среде жанры и стили влияют друг на друга намного быстрее. Многие любопытные группы, что появляются сейчас в Британии, сочетают в себе и рок-эстетику, и электронный подход к созданию музыки. Не уверен, что это возможно в других странах.

Зачем нужны

радиостанции в XXI веке

П.: Еще один вопрос про региональные сцены: в одном из интервью вы говорили, что им нужно больше времени, чтобы вырасти и развиться. Группы часто теряют шарм и самобытность, когда на них внезапно обращают внимание большие лейблы и стриминговые сервисы. Где баланс между увлеченным поиском неизвестной музыки и демонстрацией ее людям? Сколько времени нужно дать музыканту, чтобы сформироваться?

Д.: Ох, непростой вопрос! Сейчас все, что называется, гонятся за легкой наживой — все процессы в музыкальной индустрии максимально ускорились. Впрочем, я знаю много групп, у которых процесс творческого формирования был очень и очень долгим. И это хорошо, ведь так они могут развиваться постепенно.

Самое важное для музыканта — остаться наедине с собой и понять, как привлечь свою собственную аудиторию. Вопрос лишь в том, как создать сцену. Однако сейчас у артистов есть классная опция — можно всегда изучить опыт предыдущих стран и жанров.

Возьмите, к примеру, Лиссабон. Вся сцена там вышла из одного района, где хорошо чувствовалось влияние эмигрантов из Анголы. В течение нескольких лет все это дело постепенно переваривалось, и сейчас лиссабонские диджеи и продюсеры стали одними из самых интересных в Европе.

Та же история и с чикагским техно — основы музыкального движения не выстраиваются сразу, это дело требует времени. Уверен, что так произойдет и в России. Может быть, не в танцевальной музыке, может быть, это в панке, кто знает! У меня такое чувство, что в России очень много хардкор-панка, даже не знаю, почему.

П.: Да, у нас и правда куча панка, в том числе сибирского.

Д.: Окей, значит буду искать русскую версию Rip Rig + Panic!


У меня такое чувство, что в России очень много хардкор-панка, 

даже не знаю, почему


П.: Кстати, говоря о сценах, что вы думаете насчет нового поколения лондонских джазменов — Мозеса Бойда, Шабаки Хатчингса, Зары МакФарлейн? Они не канут в Лету, как эйсид-джаз в свое время?

Д.: Ха, сложно сказать! Кого-то мы уже будем слушать через двадцать лет, а кто-то, к сожалению, не выживет. Замечу, что новое поколение намного мудрее — они уже не попадут в ловушки, что подстерегают музыкантов на каждом шагу. Я настроен крайне оптимистично в их отношении. Тем более что многие — тот же Шабака Хатчинс — уже доказали, что они способны покорять все более высокие вершины. Я считаю его одним из самых дальновидных артистов в мире прямо сейчас, он точно на голову выше почти всех джазменов из Америки.

Кто-то, вероятно, переключится на более традиционный джаз — что ж, мне это, вероятно, покажется несколько скучным, однако кого-то такая музыка может увлечь. Вообще, у каждого из нас есть свое место в мире музыки. Есть куча групп, которые мне не очень интересны, но я признаю их роль и значение. Не стоит забывать о тех, кто раскрывает для многих врата в мир музыки — люди вроде Камаала Уильямса прорубают путь для огромного количества слушателей и музыкантов. Тим Мищ, Лойл Карнер — такие ребята очень важны.

Их творчество нельзя расценивать как высокое искусство, но для многих это лишь возможность окунуться в этот мир. Да и я и сам являюсь лишь тем, кто приоткрывает дверь, — не стоит слишком высоко себя ставить.

П.: В одном из интервью вы говорили, что сейчас очень сильно стерлись рамки восприятия музыки. Люди более открыты к разным жанрам и стилям. Почему, по-вашему, это происходит сейчас, а не, скажем, в 1990-е?

Д.: У людей стало больше выбора. Стало больше музыки, которую можно найти в два клика, людям стало легче формировать и контролировать собственные музыкальные предпочтения. Открывается все больше возможностей — те же самые стриминговые сервисы. Но это также связано с фестивалями, с тем, кто и как их курирует. Сейчас у людей, которые организуют концерты и фестивали, намного богаче их музыкальная ДНК — они сами хотят максимально разнообразить свои мероприятия. Посмотрите, например, на Glastonbury — те, кому сейчас за семьдесят, передали бразды правления людям нового поколения. Так что это естественно.

П.: Сохранилась ли потребность в жанровых радиостанциях во времена, когда каждый сам может найти нужный ему плейлист на Spotify?

Д.: Да, я все еще верю, что мы способны курировать и подбирать музыку тоньше и точнее, чем самые продвинутые алгоритмы. А все дело в том, что мы передаем дух сообщества и принадлежности — этим и ценны радиостанции.

Если вы хотите отправиться в путешествие по Spotify — не вопрос, это ваш выбор, и вы действительно можете найти кучу увлекательной музыки. Но вы можете доверить кому-то другому организовать музыкальное путешествие для вас, и, возможно, оно будет таким же впечатляющим — за этим мы и нужны.

Одна из причин, по которой я решил запустить свою собственную радиостанцию, — мне хотелось как-то перевести все то, чем я занимался на BBC 6, в формат подлиннее. Но в то же самое время я просто хотел слушать интересных мне исполнителей в контексте радиостанции: будь это джазовые музыканты, которыми я восхищаюсь, или же клубные диджеи, которые никогда не попадают в радиоэфир.


Radio Nova

nova


BBC 4

bbc.co

А что еще круче, ты можешь приглашать в студии самих музыкантов, например того же Шабаку Хатчингса, и вести с ними долгие, весьма жизненные разговоры. Ведь это же так углубляет контекст восприятия музыки! Для меня идеальное радио — это смесь старых пиратских радиостанций и европейских Radio Nova с традиционными разговорными станциями типа BBC 4. Надеюсь, нам удается сохранять этот баланс на Worldwide FM.

Как находить

и слушать музыку

П.: Как вам удается найти время следить за собственной радиостанцией, диджеить и продюсировать других артистов? Есть какие-то жанры или направления, которые вам приходится игнорировать? Бывает так, что вы просто хотите присесть и послушать Майлза Дэвиса, но вокруг столько новой музыки, что на это просто нет времени?

Д.: Ха-ха, знаете, я до сих пор пытаюсь относиться к этому как к хобби. Я слушаю музыку только тогда, когда мне правда этого хочется, стараясь при этом сохранять концентрацию. Удивительно, но сейчас прослушивание приносит мне намного больше удовольствия, чем пять или десять лет назад. Мне стало легче раскладывать музыку по полочкам у себя в голове, я начал лучше осознавать свое собственную роль — понимаю, что за всем не угонишься, поэтому стараюсь сделать так, чтобы это на меня не давило.

Бывает так, что я нахожу музыку, которую играли все последние несколько лет, — но я все равно счастлив. В любом случае, я слушаю тонны музыки, но для меня главная цель — делиться с людьми тем, что сам люблю. Случается, что я не нахожу ничего захватывающего из того, что вышло на неделе, — не вопрос, у меня всегда есть мой собственный архив, который я также с удовольствием разгребаю.

П.: У вас есть что-то вроде листа ожидания — списка альбомов, которые надо послушать?

Д.: Ох, не сыпьте соль на раны! Да, разумеется! Тонны альбомов. Прямо сейчас я изучаю каталог ECM Records — у меня не было возможности досконально следить за релизами, когда они выходили. У них много замечательной инструментальной музыки, которую я слушаю в моменты, когда не очень хочется загружать голову.

Я уделяю все меньше и меньше времени вокальной музыке — она занимает слишком много пространства. Если бы меня отправили на необитаемый остров с одной пластинкой, я бы точно взял с собой какой-нибудь инструментальный альбом.

П.: Как вы слушаете и отбираете музыку?

Д.: Обычно я сажусь на несколько часов за компьютер и начинаю разгребать свою библиотеку в iTunes — что-то слушаю, что-то удаляю. Такие сеансы/уборки я устраиваю минимум пару раз в неделю. Если у меня передача в субботу, то в среду-четверг я послушаю несколько сотен треков, отберу из них 30–40. Затем в день эфира я добавлю к ним еще столько же из предыдущего списка — получается около 70. А ведь это только iTunes. Винил я всегда считаю отдельно!

Так что обычно я захожу в студию примерно с 100 разными треками, которые я прослушал хотя бы по разу. Затем начинается чистая импровизация — иногда бывает так, что я не знаю, с чего именно начну даже за минуту до старта передачи.


Если бы меня отправили на необитаемый остров с одной пластинкой, я бы точно взял с собой какой-нибудь инструментальный альбом


П.: Вы чувствуете весь груз ответственности на плечах? 

Д.: Я не думаю, что мое влияние так велико. Более того, я вообще сомневаюсь, что кто-либо обладает такой властью в наши дни. Раньше, когда у вас была одна главная радиостанция и пара-тройка музыкальных изданий, да, продвинуть ту или иную группу было относительно просто. Однако сейчас есть десятки изданий, дюжины радиостанций, так что отдельно взятый человек уже не имеет такого огромного веса, как в 70-е и 80-е. Джон Пил, например, обладал таким влиянием в свои годы, да и я сам, когда работал на BBC 1 в 90-е: я ставил пластинку и сразу видел, как она взлетала.

Ах, хорошие были времена! Но, повторюсь, для меня ничего не изменилось. Я всегда хотел лишь одного — поделиться с людьми тем, что завораживает меня самого. У меня и сейчас мурашки по коже бегут, когда я ставлю треки, которые мне нравятся, будь это какой-нибудь причудливый фанк или сумасшедший убийственный джаз.

Сейчас есть много диджеев, которые специализируются на какой-то конкретной музыке, но мне нравится все смешивать: Тео Пэрриш, Moodymann, Луи Вега и так далее — все это определяет меня как ведущего.

П.: Назовите, пожалуйста, несколько впечатливших вас пластинок, вышедших в 2019 году.

Д.: Есть одна новая, которую я обнаружил буквально несколько дней назад, — TTY. Это ребята с Young Turks, думаю, что в ближайшее время я буду много про них жужжать. Еще отмечу последний релиз финских джазменов Timo Lassy & Teppo Mäkynen, они выпустили электронный альбом — и это просто бомба. Также вышла классная пластинка Дэймона Локса на чикагском лейбле International Anthem — один из моих любимых релизов года. Обожаю последний альбом Smino, еще один музыкант из Чикаго с очень качовым звуком. Разумеется, не могу не похвалить Little Simz — блестящая работа.

П.: Как вы решаете, какой альбом стоит потраченного времени, а какой нет? Включаете первые пару треков, а дальше как пойдет?

Д.: Совсем наоборот — обычно я начинаю с конца. Часто музыканты ставят под занавес те композиции, которые хотели бы пустить первыми, но не осмелились. В конце всегда все самое интересное, самое экспериментальное. Так что всем советую слушать альбомы задом наперед! Ну и, разумеется, я великий эксперт по быстрой перемотке треков: бэнг, бэнг, бэнг — клик, клик, клик, ха-ха.


Фотографии: обложка – Brownswood Recordings, 1 – Yuzaku Aoki