Несколько недель назад в центр Петербурга начали возвращаться актеры, играющие Петра I, продавцы сувениров, живые скульптуры, аниматоры в костюмах зебр и жирафов, художники и музыканты — в общем, деятели, без которых сложно представить туристический Невский. В нерабочий день 24 июня, через несколько часов после военного парада на Дворцовой площади, фотограф и спецкор The Village прошлись по проспекту и поговорили с людьми в костюмах (и без). Как они пережили карантин? Есть ли в городе туристы? А заразиться не боитесь?

Текст
Юлия Галкина

Фото- и видеосъемка

Виктор Юльев

Я волнуюсь, это мой первый выезд в центр города за три месяца. Тогда, в конце марта, мы с Витей Юльевым делали репортаж про ангедонию и антисептики на главных барно-ресторанных улицах — Рубинштейна и Некрасова.

Теперь встречаемся по ту сторону Фонтанки, у закрытого на карантин Екатерининского сада. Здесь, на брусчатке, у ограды сада, художники рисуют портреты и шаржи. По сравнению с весной 2020-го прохожих на Невском полно. По сравнению с июнем 2019-го — очень мало.

Художница Людмила Сенкевич рисует на Невском с 2001 года. Обычно работы много — «сколько выдержишь», можно просидеть с утра до полуночи. Последние два месяца Людмила была на карантине, «влезла в кредиты». Вернулась к Екатерининскому саду неделю назад. Туристов нет, в день «рисуются» один-два человека (сегодня, благодаря выходному, — немного больше).

Заболеть COVID-19 художница не боится.

— Любовь — это чистота вибраций 500 герцев. Коронавирус столько не достигает. У него низкая вибрация — страха, осуждения, обиды. А любовь — это когда тебе никакие коронавирусы не страшны, — говорит Людмила и внезапно обнимает меня.

На четной стороне Невского, у Елисеевского магазина, молодой мужчина в костюме жирафа пристает к прохожим. Подходит сзади, кладет поролоновую голову на макушку ошарашенной девушки, а поролоновые копыта — на плечи. Завидев нас с Витей, раскрывает объятия, но, заслышав слова «интернет-газета» и «интервью», грустнеет: «Извините, мне нельзя».

В подземном переходе у Гостиного двора, где торгуют пластиковыми кокошниками, футболками с Путиным и сувенирными кружками, несколько продавцов скучающе пялятся в экран смартфона. Как только мы просим об интервью, сообщают, что «очень заняты», и советуют обратиться к соседке напротив.

Та рассказывает, что сегодня впервые после карантина вышла на работу — предварительно ее, как и других продавцов, обязали сделать флюорографию. Пережидала пандемию на даче; три месяца без зарплаты пережила при финансовой поддержке дочери.

— Я вообще не боюсь заразиться. Может, мы переболели бессимптомно, мы же не знаем? Мы, женщины советских времен, ничего не боимся. А потом, мы же зимой здесь стоим, поэтому у нас иммунитет хороший. Кроме того, здесь продувает, в закрытом помещении было бы опаснее. Кто чихает — мы к тому не подходим. Мойте руки чаще, соблюдайте дистанцию! Мы хотим, чтобы поскорее все закончилось и второй волны не было. Болезнь страшная. Но чему быть, того не миновать.

У Казанского собора парень в костюме зебры отказывается общаться с нами по «личным причинам». Его коллега-конь курит и задумчиво смотрит на Дом Зингера. Он тоже не дает интервью. Вспоминаю прошлогодние статьи о том, что аниматоры в костюмах животных «вымогают деньги за фото и хамят». Но и зебра, и конь очень вежливы: извиняются за неотзывчивость, желают хорошего дня.

Там же, у Казанского, мне удается разговорить первого на сегодня Петра I — молодого брюнета с бархатным баритоном. Он вернулся на Невский в начале июня, после «ужасного» карантина, когда выручали только случайные подработки.

— Сейчас намного меньше туристов, чем год назад. Такое ощущение, что лишь санкт-петербуржцы гуляют. Иностранцы — как в Красной книге. В последний раз я видел иностранца, наверное, в прошлом году. Из иногородних больше всего москвичей. Были туристы из Якутии и Мурманска.

На набережной канала Грибоедова, недалеко от метро, стоит группа музыкантов: ударные, гитары — солидный состав. Они решили: раз в городе праздник («точно праздник?»), парад, — значит, и люди будут. Но прохожих сейчас — как в будний день, если не меньше.

— Мы пробуем встать то там, то сям — нас отовсюду выгоняют. Сначала говорили, что играть можно будет после 14-го, потом — что после парада, сейчас просто говорят, что нельзя. У нас было разрешение от комитета по культуре, мы работали вполне законно. Живая музыка никак не регламентируется, но если ее рассматривать как массовое мероприятие, нужно согласовывать. Я был единственным, кто это делал, поэтому ко мне было меньше всего претензий.

Еще музыканты работают на свадьбах и в ресторанах. «Свадеб не будет, наверное, до сентября», рестораны закрыты. Деньги закончились.

— Мы боимся того, что нам нечего есть. Я быстрее умру от голода, чем от коронавируса. Голод — сложнее, чем легкая температура.

— Некоторые — вот как баянист (машет в сторону пожилого мужчины на Итальянском мосту. — Прим. ред.) — проиграли почти весь май. А мы честно не выходили в карантин.

Валерий — так зовут пожилого мужчину с баяном на мосту — начинает программу с «чисто лечебной музыки»: Глинка, Чайковский, Рахманинов. Дальше идут произведения «для тех, кто страдает ушами»: Бах, Гендель, Моцарт. Потом — «хулиганство»: «Рио-Рита», полька «Розамунда». Заканчивает всегда «Прощанием славянки».

Когда-то Валерий работал сопровождающим в Ленконцерте. Потом вышел на пенсию, стал сотрудничать с разными ансамблями. Весной ансамбли не функционировали, и Валерий стал выходить на улицу: «В основном тренируюсь, разыгрываю инструмент».

Баянист — единственный тут, кто использует защиту. Маска — черная, тканевая, застиранная. Виниловые перчатки порваны на кончиках пальцев.

— Я пробую исполнять в перчатках даже виртуозные вещи. Но перчатки сильно мешают: то скользят, то тормозят. Видите, уже прорываются они. Я их не щажу.

Накрапывает дождь. Под балконом неоклассицистического дома стоят очередной Петр I и живая статуя — что-то вроде революционного матроса в позолоте. Последний, крепко сбитый парень, отвечает по-армейски четко и лаконично, «г» — фрикативная, как у южан. Он тут два года. Туристов сейчас почти нет.

— А от местных очень много негатива. В смысле они какие-то агрессивные очень по сравнению с туристами.

Петр I обеспокоен, пытается прервать наш разговор:

— Не-не-не, брат!

— Какая разница? Мне пофигу, — отмахивается матрос.

— Вы не боитесь заболеть? — задаю обязательный вопрос.

— Нет. Я же на свежем воздухе нахожусь. Вот в помещении — да, страшно. Хорошего дня вам.

Идентичный матрос, но в серебре, гуляет у Спаса на Крови, который Александр Бенуа когда-то назвал «чудовищным измышлением» архитектора Парланда. Живая скульптура отказывается от интервью, но вдруг протягивает посеребренную ладонь Вите. Я в ответ тяну свою, матрос смотрит на нее как на дохлую жабу, потом хватает и тянет к губам. Не успеваю я опомниться, как уже позирую с легким пластиковым мечом, а в моем кошельке стало на 800 рублей меньше. Зачем революционному матросу меч?

На Дворцовой площади еще не разобрали декорации после утреннего парада. У Александровской колонны прогуливаются третий на сегодня Петр I, а также Екатерина II. Их первообразы, разумеется, сроду не встречались: император умер в 1725 году, императрица родилась в 1729-м.

— Маска вас не спасет, — говорит Петр I, указывая на медицинскую маску на моем лице. — Дело в том, что глаза — это тоже слизистая. Скорость переноса бактерий  — пять километров в секунду. Тут разве что противогаз надевать*.

Пандемия застала императора в Мексике, где он гастролировал вместе с театром. Прилетел, две недели сидел на карантине. В конце мая они с Екатериной II вернулись на Дворцовую. Актриса выглядит грустной.

— Это лучше, чем дома пребывать в этих мыслях, в новостях. Накрывает очень сильно. Я изолировалась от интернета после второй недели самоизоляции. Так много информации поступало. А я, как воспитанный человек, должна все посмотреть и откомментировать. И мне плохо было. Я физически заболела на нервной почве. У меня скакало давление, были головные боли. Я сказала: «Я хочу жить пусть недолго, но нормально».

— Главное, чтобы психических заболеваний не возникло у людей, как это уже было, — продолжает Екатерина II. — Почему-то в новостях не говорят о том, что в конце апреля-начале мая на окраинах города зашкаливало количество самоубийств (The Village не удалось подтвердить или опровергнуть эту информацию. — Прим. ред.).

По дороге к остановке я прохожу мимо очереди в «Зару» на Невском. Который день плотная толпа стоит у магазина одежды. Кажется, петербуржцы изголодались по тактильности.

Открываю фейсбук. В ленте — ссылка на заметку New York Times от 23 июня: Евросоюз открывает внешние границы, но не для всех. В черный список могут войти США, Россия и Бразилия — страны, которые хуже всего справились с пандемией коронавируса.

*The Village рассказывал о том, почему маски стоит носить даже после снятия карантина.